ФЛОРИД БУЛЯКОВ
ДЕЛО СВЯТОЕ
(ЛЮБИШЬ – НЕ ЛЮБИШЬ)
Старуха старику кричит по телефону.
О чем она кричит? Она кричит о том,
Чтоб он не смел гулять, ну разве, по балкону,
И то, укутавшись в суконное пальто.
"Поаккуратней двери закрывай!" -
Кричит она с такою грозной силой,
Что мне все слышится: "Не умирай!
Живи, пожалуйста, мой милый, милый…
Эти строки Слуцкого обязательно должны быть в программках к спектаклю.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
СТАРИК
СТАРУХА
ГРИГОРИЙ
ВАСИЛИСА
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Старик лежит в постели.
Старуха вошла со старой шапкой-ушанкой в руках.
В шапке – цыпленок. Живой. (К премьере советую достать в местном инкубаторе, он и играть не станет, но успех обеспечит. Да и актерам через месяц другой шурпа наваристая не помешает.)
СТАРУХА. Во-он он, хозяин наш. Лежи-ит. Счас, счас, представлю. Глянь, дедуля, кто явился к нам. Глянь, какой робонький. (Не дождавшись ответа, печально). Не слы-ышит. Не слышит дедуля-то наш. Неделю лежит без еды, без движения! Господи… (Отошла в угол, где на скамье корзина, приют цыпленку). Иди-ка в плетушку, походи, пока сестрички не вылупятся…
Старуха прямо на полуслове забылась. Опустилась на скамью, внезапно обессиленная. Что-то происходит со старой женщиной. Она и в дальнейшем время от времени будет «забываться», словно отключаясь, а затем с трудом возвращаясь в действительность.
Старик тем временем поднимается, ошалело глядит вокруг себя.
СТАРИК (скорбно). Старая…
Старуха не слышит.
СТАРИК ( тем же скорбным голосом). Ста-арая…
СТАРУХА. А?.. Господи, сижу! Очнулся! А я и не вижу! Надо же какой день - и вылупок, и дед воскреснул…
СТАРИК (все так же скорбно). Вылупок...
СТАРУХА. Счас, счас! Чайку тебе. Мягонького, с молочком. (Побежала с самовару). Слава Господу, встал! А я уж и так, и эдак. И ворожила, и молилась, и водичкой святой бородку-то. А ты раз только и матюгнулся. Это за неделю-то целую! Ну, думаю…
СТАРИК. Старуха, это ты или кто ты?
СТАРУХА. Я…
СТАРИК. Ты?
СТАРУХА. Да я это, я, бог с тобой! Не пугай, а!
СТАРИК. Да-а… Дела-то у меня гляди куда пошли!
СТАРУХА. Господи! Болит, что ли, где?
СТАРИК. Сдается, отболело все!..
СТАРУХА. Да скажи, что стряслось?
СТАРИК. Ко мне, знаешь, кто приходила?
СТАРУХА (испуганно). Кто?
СТАРИК (дрогнувшим голосом). Смерть…
СТАРУХА. Какая смерть?
СТАРИК. Молоденькая. (Не сразу) Махонькая такая…
СТАРУХА. С косой, что ли?
СТАРИК. Не… без косы… вернее, с косой, но до бедра… Прилег покемарить – и на тебе! (Чуть не плачет, глядя на старуху).
СТАРУХА. Ты не спутал?
СТАРИК. Как же спутаешь, если говорил я с ней! Ждали ее! Ей бы, вон, к Петру, какой год лежит, докричаться ее не может. А она – ко мне!
СТАРУХА. Так, может, к нему и шла, да домом ошиблась?
СТАРИК. Ага, ошиблась, если она со мной по отчеству.
СТАРУХА. Как?
СТАРИК. Григорич, говорит, срок твой вышел. (Замолк, все так же растерянно глядя на старуху – по всему чувствуется, сон не на шутку напугал старика).
СТАРУХА. Так, ты же вот, сидишь, живой. Мамоньки, или не ты? Ну-ка поплююся я на тебя, на черта…
СТАРИК. Да я это, я, ослепла!.. Плюешься!.. Отпустила она меня!
СТАРУХА. Слава тебе, Господи!
СТАРИК. На три часа.
СТАРУХА. Всего на три?
СТАРИК. На три! Да и те из особых резервов выделила, для нужных людей! Хотела все шесть отвалить, так ведь характер мой знаешь.
СТАРУХА. Ты что, Бог с тобой, неужели и с ней собачился?
СТАРИК. А что мне детей с ней крестить? Прилег соснуть – тут как тут! Явилась! И еще торгуется! Я как понес ее, как понес! Плевать, говорю, на жизнь вашу! Ты, говорю, приди да поживи сама! Попробуй, говорю, на пенсию эту!
СТАРУХА. Ой, да!
СТАРИК. Показывай, кричу, где врата в рай! Уйду к чертям собачьим!
СТАРУХА. Показала?
СТАРИК (сокрушенно). Показала!.. Светлая такая дорожка, иду, как по вате, плыву даже, и музыка светлая, и ангелы кругом, конвой сопровождения, и вдруг – ферма!
СТАРУХА. Какая ферма? Ты что городишь-то?
СТАРИК. Да не ферма, а ворота, как на ферме! У них там автоматика, распахнулись сами собой, осталось только шагнуть туда…
СТАРУХА. Не пустили?
СТАРИК. Сам остановился! Посмолить! Стою, значит, курю! И тут яркая молния в мозгу! Прозрение! Тебя вдруг вспомнил.
СТАРУХА. Меня? Зачем?
СТАРИК. Просто вспомнил! Стою и думаю, ведь помрет старая без мужика! Короче, задавил окурок и двинул обратно. Они еще кричали - смотри, мол, Григорич, в другой раз придешь, не пустим!.. Веришь, нет?
СТАРУХА. Верю. (Не сразу). Господи, вот ведь как приспела! Верно говорят: от жизни до смерти – шаток.
СТАРИК. Какой шаток?
СТАРУХА. Ну, шатнешься в сторону и – здрасте! – вот она я… Свят-свят!
СТАРИК. Да-а… Спал, спал и наспал!
СТАРУХА. А я курицу посадила было, пеструху, яиц набрала три десятка…
СТАРИК. Яйца у нее на уме! Отпустили-то не просто так, с условием! За эти три часа обязан я – кровь из носу! - содеять святое дело!
СТАРУХА. Какое?
СТАРИК. Ну это, Богу… угуго… угодное!
СТАРУХА. Богу угодное?.. Поручили тебе?
СТАРИК (дрогнувшим голосом). Мне.
Старик смотрит растерянно и недоуменно, и снова чуть не плача, на старуху. В его движениях и в дальнейшем не будет суеты и беготни. Он как бы пришиблен страхом, будет внезапно замирать и, словно ребенок, глядеть на старуху, прося защиты и помощи.
СТАРИК. Так и сказала: если, говорит, сумеешь ты, Григорич, за эти три часа совершить угодное богу дело, то получишь десять лет дополнительной жизни!
СТАРУХА. Деся-ять?
СТАРИК. Десять!.. А если, говорит, за это время два дела содеешь, угодных Богу, то получишь двадцать добавочных лет жизни! Если исхитришься содеять три – то тридцать три года! И так далее, вплоть до мрака!
СТАРУХА До какого мрака?
СТАРИК. До бесконечности! Да! Так и сказала – будешь жить до тех пор, пока не устанешь сеять…
СТАРУХА. Чего сеять?
СТАРИК. Ну, там всякое доброе, разумное, и это - богоугого… гого… угодное… блин!
СТАРУХА. Да-а… Как же жить-то будем столько на такую пенсию?
СТАРИК. Да как-нибудь уж пожили бы, если бы да кабы росли во рту бобы… Получил, что называется, испытательный срок! Она прямо сказала - но запомни, Григорич, если ты за это время ни одного святого дела не сумеешь содеять, то прощайся с бабой, помрешь с криком!..
СТАРУХА. С криком?
СТАРИК. С криком!.. Ну, прямо, как прокурор! А сама… махонькая такая, и коса до бедра, тугая, светлая, а бедро в этих вот местах, если брать в уме тазик, то таза три таких вот выпуклостей…
СТАРУХА. Да ты не Верку ли видел из магазина?
СТАРИК. Ага, Верку! Верка твоя перед ней блоха с ушами!.. (И снова растерянно, голосом дрогнувшим) За что браться-то будем, старая?
СТАРУХА (с готовностью). Да мало ли? Счас, мигом наработаем тебе лет сто жизни! Привыкать, что ли! Счас… (Ломанулась было, но застыла).
СТАРИК. Ну?
СТАРУХА. Да вот хотя бы… (Растерялась) Какое дело-то?
СТАРИК. Святое.
СТАРУХА. Святое… А что святое-то?
СТАРИК. А хрен его знает!.. Время сколь?
СТАРУХА. Время? (Пошла к часам, но махнула рукой). Часы еще с прошлых верб стоят. Говорила тебе, нацепи гирьку проклятую, нет, дождался!
Часы вдруг заскрипели, застучали, начали бухать.
СТАРУХА. Свят-свят!
СТАРИК (считает). Три… четыре… пять… Пять! В восемь припрется! Теперь уже окончательно по душу!.. Запрягла бы ты умишко, придумала что, старуха. Раньше ведь находила, минуты покоя не давала! А теперь? Неужели не найдешь?
СТАРУХА. Да найдем, найдем… Так… А! Вот! Иди-ка в сараюшку, да уберись. Козел твой, ирод, пока ты хворью маялся, навоза там наделал на три субботника!
СТАРИК. Ты чего городишь, старая! Дело-то святое, богоугодное требуют! С ума выжила? Голова на кону, а она – козел! Козлы и без святого обойдутся!.. (Не сразу). Налила бы лучше грамм сто – самое святое дело!
СТАРУХА. Да ведь умрешь! Столько не ел!
СТАРИК. Умереть вовремя – тоже, вроде, святое... Да. Вот ведь, а, сиди теперь, думай!.. Бамбук, что ли, посадить?
СТАРУХА. Чего?
СТАРИК. Ну, дерево положено посадить в жизни. Березу посреди лета не посадишь, а бамбук… (Не сразу) Им, папуасам, хорошо, у них круглый год лето. А у нас полгода зима! Я говорю, климатические условия у нас не те, чтобы святое творить!
СТАРУХА. Нашла! Как же сразу в голову не пришло! Самое что ни на есть святое дело! Подать нужно, Григорич!
СТАРИК. Взятку?
СТАРУХА. Милостыню!
СТАРИК. Точно! Ну, голова с косичкой, смекнула-таки!.. Так! А чего подать? И кому? Господи, дай мне интеллекта… Ага! Тащи, давай, самовар вот этот к едреной матери вдове Татьяне!
СТАРУХА. Самовар… Татьяне?
СТАРИК (осознав, что ляпнул непотребное). Что у нас, кроме самовара-то. Разве что гармонь стоит на шкафу?
СТАРУХА. Нужна Татьяне твоя гармонь! И не Татьяне, сироте какой-нибудь подать нужно, убогому, сирому, обиженному Богом…
СТАРИК. Обиженного найдем. А чем утешим?
СТАРУХА. Деньги в сундуке! На черный день откладывали. Вот и пригодилось!
СТАРИК (услышав про деньги, виновато заморгал глазами). Да уж, чернее дня не придумаешь! (И отвернулся).
СТАРУХА (нагнулась к сундуку). Мамоньки, а где ж замок? Замка-то нет, хозяин! Ты не брал?
СТАРИК. Я же лежал неделю.
СТАРУХА. Кто лазил? Ну-ка, а деньги? На месте? (Вытащила сверток со дна сундука). Вроде, на месте. ( Развернула). Господи батюшки!
СТАРИК. Что там?
СТАРУХА. Труха! Куда делись? Тараканы съели? Или взял кто! Неужто домовой? (Подозрительно смотрит на старика).
СТАРИК. Нужны домовому деньги! Сама, сдается, шалит. И замок… она уперла!
СТАРУХА. Кто?
СТАРИК. Смертушка… У ей на лице было написано – озорница… Махонькая такая, с бедрами…
Старик встает.
СТАРУХА. Да не вставай ты!
Старик идет к столу, рассматривает пустой сверток.
СТАРИК. Надо же!.. Что будем делать-то, мать? Ни денег у нас, ни сил, ни соображения!
СТАРУХА. Ума не приложу!.. Ты, главное, не стой. Двигайся, будто занят чем. Может, обманется. Не стой, говорю, столбом-то.
СТАРИК. Да что мне, плясать теперь перед ней? Ладно бы на масленицу, а то на похоронах своих!
СТАРУХА. Да не хорони ты себя заживо! Найдем…
СТАРИК. Может, Петра заманить да положить на мое место… По ошибке и заберут. Им не все равно, что ли, кого.
СТАРУХА. Как заманишь, он парализованный лежит.
СТАРИК. Посадим тебя в окошко, как наживку, приползет…
СТАРУХА. Господи!
Пауза.
СТАРИК. Самовар пожалела. Дырявый. Вдове. А ведь у нас это и почиталось за самое богоугодное дело. От века это только и почиталось.
СТАРУХА. Какое дело?
СТАРИК. Вдову утешить.
СТАРУХА. Как утешить?
СТАРИК. Ну, это уж как сможешь… От величины зависит… души…
СТАРУХА. Пойди, утешь, раз такое дело. Уж твоя-то душа, известно, каких размеров! Утешитель вдов! Иди. Мне разве привыкать? Кого любил, к тому и потянуло в смертный час!
СТАРИК (в сторону). Начинается! Всю жизнь – одна песня!
СТАРУХА. Иди. Чего сидишь!
СТАРИК. Не пойду.
СТАРУХА (то ли язвительно продолжает, то ли всерьез). Да иди, сходи. Оно и впрямь так считалось. Святое дело. Авось, зачтется!
СТАРИК. Да хватит тебе! Заладила! Зачем ей мой самовар. У нее таких завалящих самоваров… Давай другое что думать. Надо хорошенько пораскинуть мозгами-то! Тут с наскоку не возьмешь, это тебе не блин испечь! Тут надо в корень глянуть, установить надо, что в этой жизни за самое святое почитается. Потом уж браться, засучив рукава! Слышь? Ты чего, спишь, что ли?
СТАРУХА (не сразу). Не сплю.
СТАРИК. Я говорю, шевели мозгами. Чего сидишь?
СТАРУХА. Сижу… шевелю…
СТАРИК. Шевелит она! Спишь, сидишь!
СТАРУХА. Шевелю, сижу.
СТАРИК. Ты чем шевелишь-то? Мозгами, говорю, шевели. Вспомни-ка вот, может эта, как ее, кочерга старая, говорила что на этот счет.
СТАРУХА. Какая кочерга? Тетка Паша?
СТАРИК. Ну.
СТАРУХА. Она-то говорила, да только… Ай да что там…
СТАРИК. Говори, что? Счас сработаем!
СТАРУХА. Сомневаюсь, сработаешь ли…
СТАРИК. Да говори ты, смола, время идет!
СТАРУХА (не сразу, как о давней своей печали). В этой жизни, говорила она, одно только и есть святое дело…
СТАРИК. Ну?
СТАРУХА. Дело известное - дите родить.
СТАРИК. Дите родить?
СТАРУХА. Дите.
СТАРИК. За три часа? (От души смеется). И я дурак - «может, Паша что говорила»! Паша скажет! Она скажет! Ее спроси! Глянь, аж прошибло!
Вздернул рубаху, чтобы вытереть навернувшиеся от смеха слезы – на поясе открылся висячий замок. Старуха, увидев такое, пошла к цыпленку. Старик пока не замечает, в какую попал нелепу.
СТАРИК. Ну, умора! Ну сказанула, голова с косичкой!.. (Заметил замок). Что это? Да это же с сундука! А мы потеряли! Кто шалит? Неужто сама озорует так? Слышь? Да где ты, старая?
СТАРУХА. Да здесь я… (Невольно глянула на то место, где у старика замок висел, не удержалась, прыснула в ладошку). И догадаются же куда навесить!
СТАРИК. Ключи где?
СТАРУХА. Ключи?.. (Не сразу). Ключи там остались.
СТАРИК. Где?
СТАРУХА. Да там… За стеной…
Старик недоуменно смотрит на стену.
Стена качнулась, поползла в разные стороны, открылась.
Цветущая яблонька. Под ней коечка. На ней, нахохлившись, сидит молодой Григорий.
ГРИГОРИЙ. Васе-енушка, ну хватит тебе, а? Выйди!
ВАСЕНА (из-под койки). Ага, вышла! Счас!
ГРИГОРИЙ. Мочи нет дольше терпеть! Выйди!
ВАСЕНА. А пугать не будешь снова?
ГРИГОРИЙ. Да где я тебя пугал?
ВАСЕНА. Ага, разделся!
ГРИГОРИЙ. В брачную ночь что положено?
ВАСЕНА. Деньги считать!
ГРИГОРИЙ. Сосчитали! А потом?.. (Не дождавшись отклика невесты, которая замерла, видимо, в страхе). Чего молчишь? Дрожишь от страха? Выходи, не бойся, я оделся!
ВАСЕНА. Ого, и одеться успел! Жених!
ГРИГОРИЙ. Изгаляешься? Что я тебе, матрешка – разденься, оденься, разденься, оденься… Выйди сейчас же, делом займемся!
ВАСЕНА. Не выйду! Здесь хорошо, ветерок!
ГРИГОРИЙ (с койки, нагнувшись). А дите тебе кто, ветерок надует?
ВАСЕНА. Ничего, надует кому надо, когда время придет.
ГРИГОРИЙ. А, ну тебя, стрекозу!.. Как хочешь!.. Мое дело предложить, твое… Где-ка у меня тут…
Григорий выходит в угол, где оборудована маленькая плотницкая мастерская. Начинает долбить улей. (Улей в лесных краях делают из цельного куска дерева, она так и называется – долбленкой. Ее потом вешают на дерево, где тусуются дикие пчелы).
ВАСЕНА (вышла, пораженно). Ты че это делаешь?
ГРИГОРИЙ. Долблю.
ВАСЕНА. Ты что, весь месяц будешь сидеть и… долбить?
ГРИГОРИЙ. Буду сидеть и долбить. А что?
ВАСЕНА. Да так, ничего… Только месяц-то - медовый…
ГРИГОРИЙ. Вот и я о том же. Медом займемся, пчелами. Их у меня два десятка семей. Мечта у меня странная, Василиса, хочу медом горным, лесным сына встретить, когда родится.
ВАСЕНА. Так ты же не сына долбишь, а бревно!
ГРИГОРИЙ. Погоди! Дай дорасскажу! Надолбим, и дите надолбим! А встречу я его со своим медом. Вот приготовлю жилище и переселю новый рой в самые дальние угодья. Там такие липняки, там тонны нектара. Принимаешь мечту? А?
ВАСЕНА. Гриша, вот ты спросил, что положено в брачную ночь.
ГРИГОРИЙ. Ну.
ВАСЕНА. А ведь положено говорить друг другу про другие сладости…
ГРИГОРИЙ. Какие еще?
ВАСЕНА. Про любовь.
ГРИГОРИЙ. Фи, нашла чего!
ВАСЕНА. Да, Гришенька, про любовь. Ты ни разу не сказал мне про это, ты клялся, что скажешь это в нашу первую ночь, а вместо этого сидишь, долбишь…
ГРИГОРИЙ. Да скажу.
ВАСЕНА. Сейчас скажи!
ГРИГОРИЙ. Успеется! Впереди - целая вечность! Устанешь слушать!
ВАСЕНА. Плевать мне на вечность! Я сейчас хочу услышать – любишь? Или не любишь? А? Гриша! Скажи!
ГРИГОРИЙ. Придет время – скажу!
ВАСЕНА. Да разве брачная ночь – не время? Ведь самое святое в эту ночь, да и в жизни - любовь!
Пошла музыка. Наполненная лирическим движением к мечте, к надежде, к любви и вечности. Этот лейтмотив будет каждый раз возникать перед окончанием сцены молодых и переносить в настоящее. От удачно подобранной музыки будет зависеть удача спектакля!
Васена ложится. Притихла, неожиданно вскочила, встала на коечке.
ВАСЕНА. Дите, дите! Как будто дите от ветра случается! (И легла, вызывающе хлопнув ногами об постель).
Григорий некоторое время занят работой. Лишь затем, как бы нехотя, идет к койке, начинает снимать рубаху. Или, может, так и останется «долбить», не знаю.
Стена медленно закрывается.
Музыка продолжает звучать, постепенно затухая. Старики долго не решаются движением или словом прервать ее течение.
Эта пауза здесь и далее в подобных переходах очень важна!
СТАРИК. Мед…
СТАРУХА. Что?
СТАРИК. Мед… Мы спасены, старуха! Мы спасены!...
СТАРУХА. Да объясни толком!
СТАРИК. Фляга меда в чулане! Забыла?
СТАРУХА. Ну. Единственное, что…
СТАРИК. Именно! Боже, как я сразу не смекнул! Это и есть наше богатство! Наше подаяние! Вручим страждущей душе – благороднее дела не будет! Бог примет!
СТАРУХА. И вправду что! Кому?
СТАРИК. Да мало ли…
СТАРУХА. Давай прямо через улицу Петру на лекарство… (Осеклась, увидев взгляд старика).
СТАРИК. Чего Петру? Ты думаешь, меня затем только и отпустили из рая, чтобы я мед свой, горбом нажитый, вору отнес? Что ты все козлов вспоминаешь, то одного, то другого…
СТАРУХА. Да нечаянно я…
СТАРИК. Нечаянно!.. Беги, давай, к Ивану Богатыреву, узнай, на ходу ли машина его! Не подкинет ли до поселка!
СТАРУХА. В больницу, что ль?
СТАРИК. Да на кой мне теперь больница! Там детский дом расположен. Мед я сиротам отвезу! Пусть едят ложками! Успеть бы только!
СТАРУХА. Успеем!
СТАРИК. Так чего глаза таращишь! Беги, давай!
СТАРУХА. Бегу!..
Старуха метнулась к двери, но что-то остановило ее, она без сил опустилась на скамью.
СТАРИК. Ну, чего ты?
СТАРУХА. Да вот цыпленочек… Нет, ты глянь, какой махонький вылупок…
СТАРИК. Да беги же, вылупок!
СТАРУХА (с трудом встает). Бегу, бегу!..
Старуха уходит.
СТАРИК. С кем жил!
И вот сцена, которая полностью будет отдана на откуп актеру. Старик, оставшийся сидеть на койке, на наших глазах наливается тревогой. Он оглядывается, замирает, резко оборачивается и снова застывает. В гнетущей тишине он улавливает малейший шорох. Даже шуршание и кашель в зале привлекают его внимание, и он окостеневает, со страхом глядя в ту сторону, где послышались звуки. Затем резко оборачивается в другую сторону. И еще в другую.
СТАРИК (нетерпеливо). Где ходит?
Старик встает, идет осторожно к деревянной кадке на скамье, зачерпывает воду, пьет. И тоже замирает, как бы услышав за спиной какие-то звуки.
СТАРИК. Кто ходит?
Идет обратно к койке. Деревянный ковшик, неудачно оставленный на краю скамьи, падает. Старик, содрогнувшись, застывает в ужасе. Двинулся дальше да споткнулся на ровном месте.
Наконец, садится. И снова встает. Заглядывает под койку. Лезет зачем-то туда, но какая-то, прости Господи, зараза выбивает ножку кровати и кровать медленно оседает на правый угол, слегка придавив его. Остался только торчать зад попавшего в засаду старика.
СТАРИК (затравленным голосом). Ста-арая….
Входит старуха. Прошла к койке, села.
СТАРУХА (растерянно). Глянь, что делается! Ведь соседи, и на тебе!.. Где ты, Григорич? Григорич!
СТАРИК (слабо стонет). Ты села на меня!
СТАРУХА. Господи! И чего полез? Сколько говорила, замени ножку кровати. Все на соплях!
Старуха с трудом поднимает угол кровати, старик выползает, таща за собой чемодан, за которым, видимо, и полез.
СТАРИК. Это все она, озорница, шлет приветы! Говорила, помрешь с криком! Че она придумала, какую смерть – это еще предстоит изведать! Прокурор с косой до бедра!
СТАРУХА. Отремонтировал бы всю мебелишку, вот и было бы святое!
Старик, не обращая внимания на нее, открывает чемоданчик, начинает перебирать хранящиеся там медали.
СТАРИК. Варшава, Вена, Кенигсберг, Будапешт, Берлин… Ага, вот! «За храбрость!».
Эту медаль, «За храбрость», цепляет себе на грудь.
СТАРУХА. И зачем тебе это?
СТАРИК. Много ты понимаешь! Дело-то собираемся вершить не будничное, богоугодное! При параде надо быть!
СТАРУХА. И то верно.
Старик садится на прежнее место на кровати.
СТАРИК (мстительно глядя в зал, где были шорохи). Вот. Теперь пусть попробуют!.. Тут есть еще и знак «Гвардия»» (Старухе). Ну, что там, докладывай! Подкинет меня Ивашка Богатырев до поселка?
СТАРУХА (махнула рукой). Ай!
СТАРИК. Неужели отказался?
СТАРУХА. На ремонте, говорит. А сам утром проезжал…
СТАРИК. Понятно, бензин экономит!.. Дальше бы побежала, к Семену…
СТАРУХА. Была и у Семена.
СТАРИК. Тоже на ремонте?
СТАРУХА. У Семена колеса спущены…
Часы бьют.
СТАРУХА. Господи! Как куранты! Чуть не упала!
СТАРИК. Погоди… Четыре, пять, шесть… Уже шесть! Если такими темпами, пиши пропало!
СТАРУХА. Главное, не идут, а бухают! И не проследишь - может, врут они!
СТАРИК. Может, и врут! Только этой конторе иск не предъявишь! У них свой счет!
СТАРУХА. Не сиди, Григорич, не сиди. Не вышло одно, за другое возьмемся! Мало ли дел!
СТАРИК. В огороде сажать бамбук?.. А ведь просил я его, Боженьку, что б он хотя бы смерть послал легкую. А он – вон какую! Святое им сыщи, бого.. угого…годное подай! С нашими-то соседями!
СТАРУХА. Да разве ж бывает она, легкая смерть?
Старуха пошла к цыпленку, поит его.
СТАРИК. Нет, ты представляешь, сколько я за жизнь сделал всякого такого, а теперь, получается, не в счет, все насмарку?
СТАРУХА. Сколько?
СТАРИК. Чего сколько?
СТАРУХА. Ну сколько сделал всякого такого?
СТАРИК. Ты че смеешься? Кто же считал? Если бы знал, что вот так вот получится, я бы, конечно, записывал! Так ведь амбарной книги не хватило бы!
СТАРУХА. А говорят, ангелы записывают. Правые дела записывает ангел над правым плечом. А левые дела – тот, который над левым плечом. То-то у тебя левое плечо отвисло, словно пуд навоза нацепили!
СТАРИК. Где? (Поглядел в зеркало) Это потому, что правые дела невесомы! Поэтому правое плечо и тянется к небу… как бы воспаряет…
СТАРУХА. Много их у тебя было.
СТАРИК. Миллион!
СТАРУХА. Так, давай, перечислим все! Сядем и прокричим, они услышат и отстанут! С этого, мол, больше и не возьмешь!
СТАРИК. Что, прямо так и перечислить?
СТАРУХА. Перечисли.
СТАРИК. Ну, например… (Пытается вспомнить). Какие перечислять-то?
СТАРУХА. Святые.
СТАРИК. Святые… Да вот, хотя бы… целоваться научил тебя…
СТАРУХА. Чего?
СТАРИК. Целоваться научил тебя.
СТАРУХА. Ты в своем уме? Ты че городишь-то?
СТАРИК. А что! С самого простого довелось обучать. Косулю дикую… нецелованную…
СТАРУХА. Не зачтут тебе это.
СТАРИК. Почему? Самое святое дело.
СТАРУХА. Святое-то оно, может, и святое. Только я ведь поцелованной была.
СТАРИК. Не понял. До меня, что ли?
СТАРУХА. Что ли до тебя. Всего раз, правда.
СТАРИК. С Петром?
СТАРУХА. Ой, да брось, Григорич! Брось! Разве время копаться! Тебе какое дали задание? Разбираться, кто с кем целовался, прости Господи! Что, кроме поцелуйчиков нечего и вспомнить, ничего иного в жизни и не было святого?
СТАРИК. Было.
СТАРУХА. Вот и вспомни! Время-то идет!
СТАРИК. И вспоминать нечего! Столько я за жизнь свою наворотил… (повертелся, поерзал, встал, прошелся и нашелся!) Родину защитил – мало тебе?
СТАРУХА. Родину-то ты защитил…
СТАРИК. А тебя, выходит, не защитил? Тебя, выходит, я давал в обиду? Скажи, чего молчишь, кто тебя обидел? Кто хотя бы словом оскорбил, хотя бы косо глянул на тебя? Кто? Я прямо сейчас пойду и намну ему холку! Вот и будет святое дело!
Старуха молчит. Она опять забылась.
СТАРИК (по инерции, виновато затухая). То-то! И сказать нечего! А дел было миллион! Немца гнал по всей Европе! В океанах коней поил! Мечту осуществлял! Реки разворачивал вспять! В пустыне возводил сады! Возрождал, покорял, осваивал! А ты у меня под крылом жила! За моей спиной ты была, как за каменной стеной! (Показал на стену).
Стена дрогнула, не каменная, деревянная, шевельнулась. Открылась.
Полянка.
Из леса выходят Васена с Григорием. Григорий несет на себе долбленку.
Сели. Васена развязала узелок, подала мужу бутыль с молоком, хлеба. Григорий, отломив ломоть, дал Васене, молоко пьет сам прямо из бутыли. Васена ест, долго прожевывая кусок, поперхнулась, закашлялась. Григорий сурово поглядел на нее, поколотил ей по спине, протянул бутыль с оставшимся на донышке молоком. Не дождавшись, пока она поест, встал.
ГРИГОРИЙ. Пошли!
ВАСЕНА. Погоди, Гриша, посидим.
ГРИГОРИЙ. Посидим, как постареем.
ВАСЕНА. Немножечко, Гриша, не торопи…
ГРИГОРИЙ. До вечера успеть надо расчистить делянку. Наряд вон какой выдали! Ничего, расчистим! А вечером ульи надо перетащить глубже в лес. Здесь, как видишь, пчеле уже нет места. И обжиться не успела пчела. И все твой Петька! Мстит он мне!
ВАСЕНА. Да разве он виноват?
ГРИГОРИЙ. Он! Только выберу урочище под пасеку, он тут как тут – здесь будем рубить!
ВАСЕНА. Так ведь сам и рубишь! Сам берешь наряды, двойные! Все неймется тебе, разбогатеть, что ли, хочешь? Кто тебе разбогатеть-то даст? И затею эту с пасекой уж оставил бы! Столько мук ради капельки меда…
ГРИГОРИЙ. Ты святое не тронь! Человек я, не курица! Должна быть и у меня своя забота! Мед свой!
ВАСЕНА. А по мне… Одно меня беспокоит, одно единственное радует – ребеночек под сердцем. Твой ребеночек. Он ведь уже шевелится… Хочешь послушать? А? Гриша… Иди же… Послушай. Не бойся, послушай…
ГРИГОРИЙ. Господи… (Слушает, приложив ухо к животу жены).
ВАСЕНА. Слышишь?
ГРИГОРИЙ. Молоко, что ль, булькает? Только что выпила, вот и булькает… Хы…
ВАСЕНА. Молоко! Ой… (И подняла глаза к небу в тоске).
ГРИГОРИЙ. Да ну тебя! Вставай, давай…
ВАСЕНА. Погоди, просьба у меня есть к тебе, Гриша.
ГРИГОРИЙ. Ну.
ВАСЕНА. Отпусти ты меня в больницу в поселок.
ГРИГОРИЙ. Это еще зачем?
ВАСЕНА (виновато). Фельдшерица сказала, лечь мне нужно на время.
ГРИГОРИЙ. Чего это вдруг? Ты же не жаловалась. Зачем ложиться-то?
ВАСЕНА. На сохранение. Тетка Паша тоже советует, лечь нужно. Ведь сколько уже выкидышей было.
ГРИГОРИЙ. А! У всех бывает. Это, рассказывали, худой плод выкидывается. Здоровый плод он и родится здоровым, его не выкинешь, он назло всем родится, а нездоровый выкинется! Природа так распоряжается. Вон у Таньки тоже два выкидыша было, а третий богатырь родился.
ВАСЕНА. Не любишь ты меня! (Через паузу, с затаенной надеждой) Или любишь?
ГРИГОРИЙ. Да перестань ты! У тебя одно на уме! Вставай!
ВАСЕНА. Посижу я еще, а, Гриша?
ГРИГОРИЙ. Посиди. Да смотри, не засиживайся! А я тем временем, оттащу-ка долбленку в рощицу.
Григорий пытается взвалить на спину долбленку.
ВАСЕНА. Сейчас, помогу…
ГРИГОРИЙ. Помоги!
Васена с готовностью вскочила, забыв обо всем, помогает мужу, одна подняв и взвалив ему на плечо здоровую долбленку.
Григорий двинулся в сторону леса.
Васена пошла на свое место, но вдруг схватилась за живот, осела.
ВАСЕНА. Гриша…
ГРИГОРИЙ. Что? Что опять?
ВАСЕНА. Живот… Господи, за что мне муки эти!
ГРИГОРИЙ (скидывает со спины ношу, поднимает жену на руки). Потерпи, потерпи. Сейчас к старухе Паше! Потерпи… Эй, люди, людиии!
Стена со скрежетом закрывается.
Старуха сидит, не в силах придти в себя.
Старик молча полез на кровать, встав на колени поперек нее, уткнулся головой в подушку.
СТАРУХА (очнулась). Ой, сижу! Время-то идет! Где ты, Григорич?.. (Увидела старика в нелепом положении). Ты чего это?
СТАРИК. Чего-чего, помирать лег, вот чего! В этой жизни самое святое – богу во время отдать душу!
СТАРУХА. Да кто ж помирает-то так…
СТАРИК. Как?
СТАРУХА. Раскаряком… Кто так помирать ложится?
СТАРИК. Я.
СТАРУХА. Ты че, особый?
СТАРИК. Особый. Нравится мне так помирать, привык я так окочуриваться! Вы вот все вдоль, а я - поперек! Святое им подавай! Богоугодное!.. Где оно святое, где богоугодное, где взять его, где найти?
СТАРУХА. Найдем…
СТАРИК. Найдешь!
СТАРУХА (терпеливо). Найдем, Григорич, найдем! Ты только не лежи!
СТАРИК. Ага, нашла одна!
СТАРУХА. Найдем, как не найти! Все сделаем, все нам с руки! И время еще есть. Лошадь, может, попросить у кого.
СТАРИК. Зачем тебе лошадь?
СТАРУХА. На лошади бы и отвез мед свой в детдом.
СТАРИК. Господи, с кем жил!
СТАРУХА (походила по комнате, неожиданно решительно) Нет, так дело не пойдет! Как не верти, одно осталось! Идти кланяться самому!
СТАРИК (тут же встал). Это к кому еще?
СТАРУХА. К Петру! К кому же еще! Он и сам при смерти лежит, так я сыновей его попрошу, пусть подкинут тебя до поселка! У них у каждого по машине!
СТАРИК. По машине! Как же! Грабили народ!
СТАРУХА. Жить умели!
СТАРИК. А мы не умели!?
СТАРУХА. А мы не умели! Пойду!
СТАРИК. Я тебе ноги пообломаю!
СТАРУХА. Ой-ой, поломал один!
СТАРИК. Ты поговори еще мне!
СТАРУХА. А ты не пугай! Чего пугаешь-то? Ишь, помирать один собрался! У других мужья каждый день помирают, и все по-хорошему, мирно, ложатся и мрут, никто на бабу не орет. А ты орешь!.. Встань, собирайся, пока я схожу. Медаль вон ищи свою, герой!
Старуха решительно пошла к двери, но остановилась, вернулась, села на скамью у плетушки.
Старик продолжает лежать, головой уткнувшись в подушку, гневно выпучив зад.
СТАРУХА. Егора встретила на проулке. Его надо было спросить. Учитель, грамотный, может, подсказал бы что.
СТАРИК (насторожился). Какого Егора?
СТАРУХА. Учителя. Сына Татьяниного, пригульного. На воскресенье к матери, видно, приехал.
СТАРИК. Что он сказал?
СТАРУХА. Ничего. Я прошмыгнула мимо, а он просто не заметил меня.
СТАРИК. Тащи его сюда
СТАРУХА. Не пойду я.
СТАРИК. Сходи. Ведь Егор этот Татьянин как раз в том детдоме и работает, куда мы ехать собрались! С детства сиротствовал, поэтому и решил посвятить себя детям сиротам. Он там, если не самый главный директор, то уж учитель химии точно! Сам явился! И ехать не нужно! Всего-то осталось – пригласить и вручить флягу с медом! И пусть распишется, что принял богоугодное дело! Иди, беги, приволоки его живого или мертвого!
СТАРУХА. Ладно, коли так, побегу!
Старуха побежала. И почти в то же мгновение послышался ее вскрик.
СТАРИК. Что опять? Упала? Что там, старуха?
Старик поспешил к двери. Выходит.
Через некоторое время появляются оба, старик придерживает старуху.
СТАРИК. И вечно ты так – носишься, не глядя под ноги! Неужели забыла, переступок там!
СТАРУХА. Да ведь не споткнулась я…. Не споткнулась… Бежала, и будто кто подножку мне… Ой, больно-то как…
СТАРИК. Сейчас… сейчас…. Приляжешь, передохнешь, и побежишь дальше…
СТАРУХА. Что же происходит, Григорич? Будто весь свет восстал против нас! Ничего не можем сделать, только примемся и тут же подножку нам! Мед свой нажитый и тот отдать не можем! Глянь что, и идти не могу…
СТАРИК. Ну-ка, я тебя на руки возьму…
СТАРУХА. Ой, да ты что…
Старик поднял старуху на руки.
СТАРИК. Потерпи… (И застыл, не в силах сдвинуться).
СТАРУХА. Оставь, не сможешь!
СТАРИК. Смогу!
СТАРУХА. Не сможешь.
СТАРИК. Смогу! (И понес).
СТАРУХА. Ой, куда ты меня…
Стена открылась.
Старик понес старуху в сад яблоневый, бережно опустил на коечку.
СТАРИК. Лежи.
СТАРУХА (приподнялась). Время…
СТАРИК. Время стоит… Лежи… А я присяду… У ног твоих…
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Старик один. С двумя теперь медалями. Добавился знак «Гвардия», не современный, а старый сталинского образца, сам по себе повесомее всех орденов и медалей.
Вбегает Старуха.
СТАРУХА. Ну, Григорич, молись бабе своей! Уговорила Егора! Они там водочкой балуются, в честь приезда. Допью, говорит, и прибегу.
СТАРИК (обиженно). Мог бы и оставить водку-то…
СТАРУХА. Да кто же водку оставит… Слава Богу! А я, грешная, уж думала – каюк старику!.. Так, надо в порядок привести тебя.
СТАРИК. Что не в порядке-то?
СТАРУХА. Ты сколько дней не умывался. Дойдешь до умывальника-то ополоснуться?
СТАРИК. Дойду, чего не дойти-то…
СТАРУХА. Нет, сиди, я сама. (Несет тазик с водой, полотенце) Сейчас, сейчас, ты у меня как помидорчик будешь сидеть, дай-ка лицо вытру… (Вытирает влажным полотенцем лицо старику).
СТАРИК. И что бы ты делала , если бы я ушел на ту ферму?
СТАРУХА. На какую ферму?
СТАРИК. Ну в ворота в рай если бы вошел, и не вернулся. Что бы ты делала без меня?
СТАРУХА. Да нашла бы что
СТАРИК. Что, например?
СТАРУХА. Умерла бы… например… Что мне жить-то без тебя?
СТАРИК. Руки у тебя шершавые, и вся ты какая-то шершавая стала. По телевизору крем какой-то показывали… Продам мед, и крем куплю, и пудру. Вот и будет святое дело. А?
СТАРУХА. Как же ты продашь его, если подарить собрался сиротам.
СТАРИК. Новый накачаем! Надолбим новую пасеку и накачаем!
СТАРУХА. Накачаешь. (Отложила тряпку) Вот. Давай-ка причешем теперь тебя… Теперь носки сменим, свежие я приготовила… С козьим пухом, мягонькие… Сейчас, сейчас, освежим только ноги-то…
Старуха ополаскивает ноги старика водой.
СТАРИК. И волосы у тебя какие-то стали! А какие были смоляные!
СТАРУХА. Бог с тобой, Григорич, ты чего городишь-то? Когда у меня волосы были смоляные?
СТАРИК. Да в молодости.
Старуха вытирает ноги старика, начинает надевать носки.
СТАРУХА. В молодости у меня светлые они были… Ну-ка, теперь носки наденем… С козьим пухом… Она, коза, с утра где-то бегает… И времени нет посмотреть, пришла ли… Ты че это? (С укоризной) Григорич… Никак плачешь?
Поползла стена.
Васена одна. Сидит на коечке, с тревогой смотря в одну точку, туда, где дверь. Ждет.
Наконец послышался требовательный стук в дверь. Васена сорвалась с коечки, кинулась открывать дверь.
Входит Григорий. Он пьян.
ВАСЕНА. Господи, в стелечку! Где тебя носило?
ГРИГОРИЙ. Мед продал!
ВАСЕНА. И что же, пропил все?
ГРИГОРИЙ. Свое, не чужое! Сам нажил, сам и пропил!
ВАСЕНА. Сядь, разую тебя…
Васена помогает Григорию сесть на коечку. Снимает сапоги с его ног.
ВАСЕНА. Что это?
ГРИГОРИЙ. Носки!.. Вернее, носка… одна… или одно…
ВАСЕНА. Чей носок?
ГРИГОРИЙ. Мой.
ВАСЕНА. Да это ж чужой!
ГРИГОРИЙ. Что ты мелешь, дура, нога моя, а носок чужой?
ВАСЕНА. Чужой!
ГРИГОРИЙ. Может, нога не моя?
ВАСЕНА. Нога твоя.
ГРИГОРИЙ. А носок?
ВАСЕНА. А носок… женский! Танька в таких щеголяла утром! Ты что же, ирод, весь день с ней пил? И носки ее нацепил…
ГРИГОРИЙ. Да случайно, чего ты орешь-то? Висели на заборе, я и взял! Не босым же ходить! Орешь!
ВАСЕНА. Не ору я… Иди, спи в своей долбленке! И чтобы близко не подходил ко мне!
Григорий не ушел. Запел, сидя там, где и сидел – на полу.
Васена некоторое время сидит на коечке, отрешенно смотрит на него, затем кинулась куда-то, появилась с берданкой.
ВАСЕНА. Пристрелю! Чтоб махом со всем покончить!..
ГРИГОРИЙ. Да ты че, сдурела!
ВАСЕНА. Убью!
В голосе Васены нет крика, лишь боль, какой-то отчаянный стон.
ГРИГОРИЙ. Убери пушку, ненормальная! Она ж стрельнуть может!
ВАСЕНА. И стрельнет!.. (Приставив дуло в грудь Григория) Говори, скотина, любишь? Или не любишь?
ГРИГОРИЙ. Да убей, что ли!
ВАСЕНА. Убью! Или сама убьюсь! Чем маяться так!
ГРИГОРИЙ (пьяный, не ведает, что несет). Всех не перестреляешь!
ВАСЕНА. Перестреляла бы! Поставила бы к стенке рядами и всех бы перестреляла махом!
ГРИГОРИЙ. Да за что?
ВАСЕНА. За то, что любить не можете, не умеете! Да пропадите вы!
Васена отбросила ружье в сторону, та самопроизвольно выстрелила. Васена с ужасом смотрит на Григория.
ГРИГОРИЙ (развалился на полу). Блин!
Васена бросилась к нему.
ВАСЕНА (напугана до смерти). Гриш… ты живой?.. Подай же голос… Ну что ты, а? Гриш, Гришенька! Не пугай…
ГРИГОРИЙ. Рана!
ВАСЕНА. Где?
ГРИГОРИЙ. Здесь вот…
Васена наклонилась, рванула его рубаху – пуговки разлетелись. Григорий схватил ее.
ВАСЕНА. Отпусти, дурак! Порвешь! Тебе что, Татьяны не хватило!
ГРИГОРИЙ (рвет платье на ее плече). Мне и тебя не хватит, глупая!
И вновь слышится та музыка, которая прошла лирическим мостиком между воспоминаниями и действительностью.
Стена закрывается.
СТАРУХА. Вот… Теперь ты, действительно, при параде. И медали твои кстати…
СТАРИК (поправил медали). Не косо?
СТАРУХА. Герой!
СТАРИК. Ошарашим учителя!.. Э, да ведь у нас где-то еще одна такая же побрякушка валялась! Тебе давали «За ударный труд». Ну-ка и ее сюда!
СТАРУХА. Ой, да брось, ни разу не надевала!
СТАРИК. Вот и наденем! Неси, где она у тебя?
СТАРУХА. Да вот. Ой, не засмеяли бы.
СТАРИК. Ну-ка… Давай, я ее тебе… (Цепляет на грудь старухи медаль). Вот! Пусть не думают, что мы уж вовсе простые, не такие уж и простые!
СТАРУХА. Неловко как-то. Не подумали бы чего.
Старик ставит на авансцену две табуретки.
СТАРИК. Сядь.
СТАРУХА. Сядем…
СТАРИК. Погоди… (Несет подушечку, кладет ее на табуретку, предварительно смахнув с него пыль). Вот, теперь садись.
Сели рядышком. Сидят, глядя куда-то вдаль поверх нас, сквозь время.
СТАРУХА. Вроде, калитка хлопнула…
СТАРИК. Послышалось…
СТАРУХА. Ветерок играет…
Пауза.
СТАРИК. Где же он, Егор твой?
СТАРУХА. Придет. Момент, сказал, прискачу! Как же не прискачет, ведь учитель!
Сидят.
СТАРИК. Погоди-ка, ты че, плачешь?
СТАРУХА. Не плачу я, с чего ты взял?
СТАРИК. Да вижу, плачешь. Вон, слеза рыжая.
СТАРУХА. Да где ты видишь слезу, бог с тобой!
СТАРИК. Да вон же на щеке колотится.
СТАРУХА. Это?
СТАРИК. Ну.
СТАРУХА. Да это ж родинка.
СТАРИК. Какая родинка?
СТАРУХА. Родимое пятно. И не рыжее оно вовсе.
СТАРИК. Откуда взялась? Ее же не было!
СТАРУХА. Как же не было, если родимое пятно. С рождения оно у меня.
СТАРИК. На другом месте, наверное, было. Переползло.
СТАРУХА. Да как же на другом, на щеке и было. Оно на одном месте и сидит с рожденья до смерти.
СТАРИК. Ты хочешь сказать, я слепой? Век прожили рядом – и не увидел?
СТАРУХА (не сразу). Не ты слепой… Жизнь слепая…
СТАРИК. Надо же! А я и не замечал…
СТАРУХА. Ты просто забыл…
СТАРИК. Укра-ашивает… (Нерешительно потянулся к ее щеке) Ну-ка…
СТАРУХА. Чу! Увидят! Скажут, вместо богоугодного, вон они чем занялись.
СТАРИК. Разве не богоугодное… Ну-ка… дай тронуть…
СТАРУХА. Очумел! Говорю тебе – увидят! Сохрани, Господь!
Пауза.
СТАРИК. Да где же он!
Старик не выдержал, снялся с места, пошел кругами по дому.
СТАРИК. Вот так вот и протряслись век свой! Чу, заметят! Чу, услышат! Чу, увидят! Ой-ой, сохрани господь! Сохранит, мать твою!
СТАРУХА. Сядь, Григорич, сядь. Сидели как красиво!
СТАРИК. Учен я теперь, старуха! Теперь я знаю, как жить! Если основную жизнь не сам жил, то дополнительную сам буду жить! Сам!
СТАРУХА. Ты чего мелешь-то, старый? Кто же жил твою жизнь, если не ты сам?
СТАРИК. А черт знает кто, но только не я!
СТАРУХА. И где ты был, если не сам жил?
СТАРИК. На горе сидел!
СТАРУХА. На горе он сидел!
СТАРИК. Да. И наблюдал. Кто-то жил, а я сидел, наблюдал. Да плевался на него!
СТАРУХА. На кого?
СТАРИК. На того, кто телом моим был!
СТАРУХА. Да кто ж был телом твоим, прости Господи!
СТАРИК. Лошадь!
СТАРУХА. Ой, скажет!
СТАРИК. Ломовая лошадь! Ее-то, тварь бессловесную, и гоняли по общему двору! А я сидел на горе и плевался. Да я, если хочешь знать…
СТАРУХА. Чу!
Слышится приглушенный стук.
СТАРИК. Стучит кто-то… Егор, наверное! Ну-ка проверь!
Старуха проверила.
СТАРУХА. Нет никого.
СТАРИК. А кто стучит? Цыпленок?
СТАРУХА. Да никто не стучит! Послышалось тебе!
СТАРИК. А где же он, Егор твой?
СТАРУХА. Придет, потерпи. Учитель ведь, придет.
СТАРИК. Но какого черта не идет до сих пор!
СТАРУХА. Придет.
СТАРИК. Ты видела его?
СТАРУХА. Бога побойся, Григорич!
СТАРИК. Ты объяснила ему толком?
СТАРУХА. Потерпи, Григорич, потерпи. В гостях человек, мало ли, загуляли. Он помнит, все помнит, и пьяный не забудет, придет.
СТАРИК. Ты сказала ему, что я при смерти, умираю! Что мне остался всего час! Что я вот-вот…
СТАРУХА. Сказала.
СТАРИК. И он не побежал?
Старуха потупилась, не зная, что и ответить.
СТАРИК (с какой-то надеждой). Может, наврала ты мне!
СТАРУХА (с укором). Григорич!
СТАРИК. Как же так!
В старике что-то сломалось, он обмяк, без сил пошел к своей кровати, опустился.
Слышится стук.
СТАРИК (привстал). Ну-ка проверь!
Старуха снова выглянула за дверь.
СТАРУХА. Ой, да это коза пришла! Иди, иди, позже напою я тебя! Не до тебя нам!
СТАРИК (слышал, но все же спросил). Не Егор?
СТАРУХА. Успокойся, Григорич, успокойся. Что ты обмяк-то вдруг? СТАРИК (как ребенок). Обидно мне. (Не сразу) Обманутый я какой-то…
СТАРУХА. Кем?
СТАРИК. Да всеми… (Нашел в себе силы улыбнуться старухе) Вот и ты целовалась с каким-то сморчком!
СТАРУХА. Ты о ком это?
СТАРИК. Да все о нем же, о Петре.
СТАРУХА. Да какой же он тогда был сморчок?
СТАРИК. Сморчок он и есть сморчок. Как твоя родинка – с рожденья. Как могла ты с таким, при живом-то муже!
СТАРУХА. Да не была я тогда замужем, что ты! И не целовалась я с ним. Шли со школы, а он пырх сюда вот, в щеку, и с перепугу бежать! Ой, нашел что вспомнить! Пустяки какие-то.
СТАРИК. Да какие же это пустяки? Всю жизнь они потешались надо мной! Всю жизнь измывались! Гоняли, грабили, в душу плевали! Теперь, под конец, и до супруги моей добрались! До венчанной, законной!
СТАРУХА. Эх, Григорич, Григорич! Ведь ты за эту до-олгую-долгую жизнь этой законной своей супруге так ни разу и не нашелся погадать.
СТАРИК. Как это?
СТАРУХА. На ромашке белой. Любишь… не любишь…
СТАРИК (после паузы). Вот и нашли мы с тобой святое дело – ромашку дергать, любишь, не любишь! (Через паузу) Что это с сердцем-то у меня? Глянь-ка, старая, уж не остановилось ли вовсе?
СТАРУХА. Да ты что? Ну-ка… (Прильнула головой к сердцу старика) Стучи-ит…
СТАРИК (обнял ее правой рукой, прижал к груди). Стало быть, поживем еще, а, голова с косичкой?
СТАРУХА. Поживем…
Замерли.
СТАРИК. У меня есть к тебе крохотная просьба, старуха.
СТАРУХА. Я слушаю тебя, Григорич
СТАРИК. Если что, ты уж, ради Бога, не выходи за него.
СТАРУХА. Да ведь он лежит, уже пять лет лежит!
СТАРИК. Встанет. Он специально лежит. Ждет. Манера такая – притаился. Я умру, моментально встанет и прискачет!
СТАРУХА. У него своя старуха. Зачем ему еще…
СТАРИК. Свою он убьет.
СТАРУХА. Скажешь такое прямо! Да у него пять сыновей
СТАРИК. И сыновей убьет. Всех пятерых. Ты не юли, ты прямо скажи - пойдешь, если что, за него?
СТАРУХА. Не пойду. Никто мне больше не нужен…
СТАРИК (пытается шутить). Кроме меня?
Но старуха шутку не приняла. Она скорбно смотрит впереди себя, куда-то в иную даль, куда, видимо, одна только и заглядывала.
Стена открывается.
Из глубины леса выходит Васена. Прошла вперед, опустилась на колени, закапывает
ВАСЕНА. Господи, за что ты обрек меня на эти муки? Что я страшного, непростительного сделала такого, что лишил ты меня радости материнства? За что ты отверг меня, за что сиротишь? За какие такие грехи ты загнал меня снова на эту проклятую работу, заставил комелья ворочать? Ведь снова я лишилась долгожданного плода, ребеночка моего, последней надежды своей! За что? Чем грешна я перед тобой? чем не угодила? Я ли не бессловесна, я ли не терпелива, не работяща? Ты на руки только глянь мои, господи! Глянь!..
Старуха подхватила поднятые к небу руки Васены, прижала их к груди, затем к влажным от слез глазам своим.
СТАРУХА. Успокойся, успокойся, сердечко мое юное. Не убивайся так, не терзай душу молодую – от страданий твоих я старею…
ВАСЕНА. Что со мной? Плакать хочу, но и слезы не идут!
СТАРУХА. Наплачешься еще, сердечко мое, наплачешься. Не торопи.
ВАСЕНА. Ребеночек ему нужен. Сына просит, сына ждет! Брошу, пугает, если не родишь! А я опять… Скажи мне, старость моя седая, что там впереди? Стоит ли ждать, надеяться, стоит ли терзаться, мучиться? Есть ли счастье там? Не лучше ли сейчас на скалу да вниз головой, чтобы света белого не видеть!
СТАРУХА. Нет-нет, сердечко мое юное, только не это! Забудь! И верь! И терпи. Все будет впереди, все, ничем Господь не обделит. Ничем!..
Слышится ржание лошади.
ГОЛОС ГРИГОРИЯ. Тпру-у, скотина!
СТАРУХА. Встань, сердечко мое, встань! Встреть мужа, как подобает, с ясным лицом, с доброй улыбкой…
Старуха, забрав тряпки Васены, возвращается в дом. Проходит к красному углу, встает на колени, принимается за молитву.
Входит Григорий.
ГРИГОРИЙ. Вот где она! Ты чего вздумала, дура? Ты чего с работы снялась? Ты что, пионерка, с делянки в кусты бегать? (Указав плеткой на живот супруги) Опять случилось что?
ВАСЕНА (испуганно). Нет, нет…
ГРИГОРИЙ. Так какого черта работу оставила? С роду такого за тобой не водилось! Пешком пришла?
ВАСЕНА. Пешком…
ГРИГОРИЙ. Ну, это хорошо. При сносях, говорят, ходить много полезно. Ну-ка, как у нас там нынче… (Опустился на колени, приложил ухо к животу супруги). Почему молчит?
ВАСЕНА. Рановато еще, видно.
ГРИГОРИЙ. Ишь! Из гордых! И звука не подаст родителю! Да-а… Так вот и живем, сын. Деньги зашибаем! Днями лес валим, ночами мед качаем! Так и течет она жизнь. Ничего, сынок, ничего. К твоему явлению все тут наладится, все образуется. Денег накопим, флягу меда наполним! Ты знай расти, не спеша, основательно. Ждем тебя… ждем…. (Поднялся, удивленно смотрит на Васену) Ты чего ревешь-то, голова с косичкой?
ВАСЕНА (пала ему на грудь, сползла по телу его, как по дереву, цепляясь). Тяжело мне, Гришенька, тяжело! Неужто не видишь?
ГРИГОРИЙ. Ну ладно, ладно тебе… Ты че, впрямь? Идем… работа стоит!
ВАСЕНА. Иду… (Поднялась, шатаясь идет за мужем, остановилась, чтобы пересилить боль).
ГРИГОРИЙ (идет, не замечая этого. Заметив, обернулся, крикнул зло – отнюдь не на жену). Шага-ай!..
.
Пошла музыка.
Молодые уходят в темень тайги.
Стена закрывается.
Музыка не стихает, напротив – нарастает. Старуха поднялась, подошла к сомкнувшейся стене, навесила на нее, как на ворота, жердину, припала к стене и замерла.
Старик взял корзину со скамьи, подошел к столу, выпустил цыпленка на стол, налил в чашечку воду, поит цыпленка.
Старуха, наконец, отошла от стены, двинулась без цели в одну сторону, в другую.
СТАРУХА. Григорич… Сходить мне снова к Егору?
СТАРИК. Сядь.
СТАРУХА. Да нет, схожу.
СТАРИК. Сядь.
СТАРУХА. Сяду… (Села, через паузу) Ну, хорошо, меня не отпускаешь, так сам бы сходил, Григорич? А? Он ждет, наверное, что ты сам придешь, народ ведь нынче гордый. А?.. Если нет сил, я бы сама тебя отвела. Я, если надо, и волоком бы тебя дотащила. Нам ведь главное увидеть его, сказать успеть – вот, мол, я, вот мед наш. Сладкий ли он, горький ли, примите как есть, от чистого сердца дарим сиротам. Только сказать успеть, а боженька бы и услышал. Он ведь все слышит, все видит. А, Григорич? Ведь жизнь обещали новую дать. Попробовали бы… пожить. А?.. Пойдем… (Не дождалась ответа, встала, прошла по избе, снова подошла к старику, опустилась к нему). Скажи же, хоть что-нибудь!
СТАРИК. Прости меня, старуха. Прости за все. Виноват я перед тобой. Ты ведь этого ждала от меня сегодня?
СТАРУХА. Не это…
СТАРИК. Что?
СТАРУХА. Что-то нога свербит… Давеча ушибла я ее крепко… Прилягу… На минутку… Потом уж… побегу дальше…
СТАРИК. Приляг. Погоди, помогу я тебе…
Старик помог старухе дойти до кровати, уложил ее на постель, где сам лежал, взбив подушку, подложил под ее спину.
СТАРУХА. Надо же как некстати… Ноет нога, мочи нет!..
СТАРИК. Дай-ка я потру ее…
СТАРУХА. Помираю я, вроде, Григорич.
СТАРИК. Да ты что! Кто же от ноги умирает! Да и эта, с косой до бедра, за мной приходила, не за тобой. Ты тут не причем.
СТАРУХА. Все ты перепутал в жизни, Григорич, даже сны…
СТАРИК. Убить меня мало!
СТАРУХА. Да за что? Разве ты виноват…
СТАРИК. Ах, Васена, Васена!
СТАРУХА (удивленно приподнялась). Ты к кому это так?
СТАРИК. Что?
СТАРУХА. Ты кого сейчас назвал так…
СТАРИК (неуверенно). Тебя… Разве тебя не Василисой зовут? Или я снова все путаю? Ты че, забыла имя свое? Тебя же Василисой зовут!.. А? Или нет?.. Иди это, склероз у меня?
СТАРУХА. Голова с косичкой…
СТАРИК. Да ну тебя! Пугаешь! Имя свое не помнишь!
СТАРУХА. Женщина мое имя. А зовут Василисой.
СТАРИК. Я люблю тебя, Василиса, люблю
СТАРУХА. И давно влюбился?
СТАРИК. Сегодня!.. Не оставляй меня, ради Христа прошу, не оставляй!
Часы бьют.
Рука старухи медленно поднимается, опускается на голову старика, медленно гладит его по голове.
Свет падает на желтенький комочек на голой столешнице.
ЗАНАВЕС
450015, Башкирия, Уфа, ул. Мустая Карима, 48, кв 5
72-64-59